Дмитрий Борец

звезда / мир / инсинуация / чемодан / клавишник / листок

 

УТРО ТУМАННОЕ

Звезда русской прозы, Лев Николаевич Толстой, облаченный в стеганый халат на голое тело, стоял босыми ногами на стерне посреди поля. Ступням было колко и сыро. Прохладный утренний ветер задувал под халат напоминая, что осень не за горами.

На лбу писателя пролегла глубокая складка, напоминавшая скорее свежую борозду, коих по весне на том самом поле мужички со своими чахлыми, тощими после морозной зимы лошадками, вспахивали бессчетное количество; складка же обычно означала, что на сердце у Льва Николаевича тяжесть, или что он голоден; в этом же случае – скорее первое, ибо, выходя на поле, граф воспользовался черным ходом, пройдя через кухню, и изрядно закусив.

 

Тревожило же классика вот что: очерк об истории Отечественной войны, который он собирался озаглавить «Война и Мир», явно вышел из-под контроля: под кроватью в спальне лежал уже чемодан, плотно набитый бумагою, исписанной мелким, убористым почерком, уже на пять томов, и шестой том был почти завершен; на столе в рабочем кабинете лежал очередной листок писчей бумаги, ожидавший новых откровений мыслителя, в бороде которого теперь застряли крошки простого ржаного крестьянского хлеба.

 

И даже не столько объем рождающегося очерка, коего подлежало теперь уже называть романом, внушал Льву Николаевичу беспокойство; он бы и больше написал, благо слова лились из него рекой, нескончаемым потоком, в котором уже переплелось и слилось в одну исполинскую картину, которую уже и не охватишь взглядом, всё: честь и подлость человеческая, любовь и коварное предательство, верность, отвага, и инсинуации; пусть пишется, - и семь, и восемь томов, каждое слово – на вес золота, а там уж и подсократить можно будет. Вот только боли в правом запястье, которые уже начали подниматься по предплечью, не иначе как от беспрестанного писания, всё чаще не давали ему покою, особенно – в такое сырое утро, как теперь. Граф на секунду закрыл глаза, и невесть откуда вспыхнули в беспокойном уме его пылающие буквы, сложившиеся в незнакомые слова «туннельный синдром». Он потряс головой, слова пропали.

- Ах, если бы, - думал отец русской литературы, - если бы придумали такой аппарат, такую машинку, чтобы не рукою писать, а вот, хотя бы, по клавишам с алфавитом стучать, а на бумаге бы буквы сами появлялись… Тогда бы и я, верно, был бы уже не писателем, - тут граф усмехнулся себе в бороду, и в глазах его зажглась озорная искра, - а, выходит так, клавишником. «Великий русский клавишник», - примерил на себя он, - Тьфу, бесовское слово! – повернулся, и зашагал по полю обратно. Ветер телепал полы его халата, задирая их выше пояса.

This site was designed with the
.com
website builder. Create your website today.
Start Now